Неточные совпадения
Было около полуночи, когда Клим пришел домой. У двери в
комнату брата стояли его ботинки, а сам Дмитрий, должно быть, уже спал; он не откликнулся на стук в дверь, хотя в
комнате его горел огонь, скважина замка пропускала в
сумрак коридора желтенькую ленту света. Климу хотелось есть. Он осторожно заглянул в столовую, там шагали Марина и Кутузов, плечо в плечо друг с другом; Марина ходила, скрестив руки на груди, опустя голову, Кутузов, размахивая папиросой у своего лица, говорил вполголоса...
В теплом, приятном
сумраке небольшой
комнаты за столом у самовара сидела маленькая, гладко причесанная старушка в золотых очках на остром, розовом носике; протянув Климу серую, обезьянью лапку, перевязанную у кисти красной шерстинкой, она сказала, картавя, как девочка...
Самгин, протирая очки, осматривался: маленькая, без окон,
комната, похожая на приемную дантиста, обставленная мягкой мебелью в чехлах серой парусины, посредине — круглый стол, на столе — альбомы, на стенах — серые квадраты гравюр. Сквозь драпри цвета бордо на дверях в соседнее помещение в
комнату втекает красноватый
сумрак и запах духов, и где-то далеко, в тишине звучит приглушенный голос Бердникова...
Ее крупная фигура покачивалась, и как будто это она встряхивала
сумрак. Самгин возвратился в зал, вспомнив, что тихий роман с Никоновой начался в такой же дождливый вечер; это воспоминание тотчас же вызвало у него какую-то торжественную грусть. В маленькой
комнате шлепались на пол мокрые тряпки, потом раздался возмущенный возглас...
Она привела сына в маленькую
комнату с мебелью в чехлах. Два окна были занавешены кисеей цвета чайной розы, извне их затеняла зелень деревьев, мягкий
сумрак был наполнен крепким запахом яблок, лента солнца висела в воздухе и, упираясь в маленький круглый столик, освещала на нем хоровод семи слонов из кости и голубого стекла. Вера Петровна говорила тихо и поспешно...
И с этого момента уже не помнил ничего. Проснулся он в
комнате, которую не узнал, но большая фотография дяди Хрисанфа подсказала ему, где он. Сквозь занавески окна в
сумрак проникали солнечные лучи необыкновенного цвета, верхние стекла показывали кусок неба, это заставило Самгина вспомнить комнатенку в жандармском управлении.
Освещая стол, лампа оставляла
комнату в
сумраке, наполненном дымом табака; у стены, вытянув и неестественно перекрутив длинные ноги, сидел Поярков, он, как всегда, низко нагнулся, глядя в пол, рядом — Алексей Гогин и человек в поддевке и смазных сапогах, похожий на извозчика; вспыхнувшая в углу спичка осветила курчавую бороду Дунаева. Клим сосчитал головы, — семнадцать.
Дверь медленно отворилась, и еще медленнее влезла в
комнату огромная туша Анфимьевны, тяжело проплыла в
сумраке к буфету и, звякая ключами, сказала очень медленно, как-то нараспев...
Его не слушали. Рассеянные по
комнате люди, выходя из
сумрака, из углов, постепенно и как бы против воли своей, сдвигались к столу. Бритоголовый встал на ноги и оказался длинным, плоским и по фигуре похожим на Дьякона. Теперь Самгин видел его лицо, — лицо человека, как бы только что переболевшего какой-то тяжелой, иссушающей болезнью, собранное из мелких костей, обтянутое старчески желтой кожей; в темных глазницах сверкали маленькие, узкие глаза.
Под полом, в том месте, где он сидел, что-то негромко щелкнуло,
сумрак пошевелился, посветлел, и, раздвигая его, обнаруживая стены большой продолговатой
комнаты, стали входить люди — босые, с зажженными свечами в руках, в белых, длинных до щиколоток рубахах, подпоясанных чем-то неразличимым.
Лепообразный отрок плотно прикрыл дверь из магазина, — это придало
комнате еще более неприятную затаенность. Теплый, духовитый
сумрак тоже был неприятен.
Самгин встал, подошел к окну и сказал в
сумрак знакомой
комнаты...
Самгин подошел к ней как раз в тот момент, когда молния встряхнула, зажгла
сумрак маленькой
комнаты и Марина показалась туго затянутой в шелк.
Потом, закуривая, вышел в соседнюю, неосвещенную
комнату и, расхаживая в
сумраке мимо двух мутно-серых окон, стал обдумывать. Несомненно, что в речах Безбедова есть нечто от Марины. Она — тоже вне «суматохи» даже и тогда, когда физически находится среди людей, охваченных вихрем этой «суматохи». Самгин воспроизвел в памяти картину собрания кружка людей, «взыскующих града», — его пригласила на собрание этого кружка Лидия Варавка.
Уже вечерело,
сумрак наполнял
комнату, в
сумраке искал себе места, расползался дым папиросы.
Воздух на улице как будто наполнился серой пылью, стекла окон запотели, в
комнате образовался дымный
сумрак, — Самгин хотел зажечь лампу.
Огня в
комнате не было,
сумрак искажал фигуру Лютова, лишив ее ясных очертаний, а Лидия, в белом, сидела у окна, и на кисее занавески видно было только ее курчавую, черную голову. Клим остановился в дверях за спиною Лютова и слушал...
Закричали все четверо, громче всех вотчим. Я ушел в сени, сел там на дрова и окоченел в изумлении: мать точно подменили, она была совсем не та, не прежняя. В
комнате это было меньше заметно, но здесь, в
сумраке, ясно вспомнилось, какая она была раньше.
Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит,
Твоих оград узор чугунный,
Твоих задумчивых ночей
Прозрачный
сумрак, блеск безлунный,
Когда я в
комнате моей
Пишу, читаю без лампады,
И ясны спящие громады
Пустынных улиц, и светла
Адмиралтейская игла,
И, не пуская тьму ночную
На золотые небеса,
Одна заря сменить другую
Спешит, дав ночи полчаса.
Только крыша виднелась из-за кустов, а окна совсем были закрыты вишневыми деревьями, оттого в
комнатах даже и в летние дни был постоянный
сумрак.
Я помню себя лежащим ночью то в кроватке, то на руках матери и горько плачущим: с рыданием и воплями повторял я одно и то же слово, призывая кого-то, и кто-то являлся в
сумраке слабоосвещенной
комнаты, брал меня на руки, клал к груди… и мне становилось хорошо.
Одевшись, Розанов вышел за драпировку и остолбенел: он подумал, что у него продолжаются галлюцинации. Он протер глаза и, несмотря на стоявший в
комнате густой
сумрак, ясно отличил лежащую на диване женскую фигуру. «Боже мой! неужто это было не во сне? Неужто в самом деле здесь Полинька? И она видела меня здесь!.. Это гостиница!» — припомнил он, взглянув на нумерную обстановку.
От множества мягкой и красивой мебели в
комнате было тесно, как в птичьем гнезде; окна закрывала густая зелень цветов, в
сумраке блестели снежно-белые изразцы печи, рядом с нею лоснился черный рояль, а со стен в тусклом золоте рам смотрели какие-то темные грамоты, криво усеянные крупными буквами славянской печати, и под каждой грамотой висела на шнуре темная, большая печать. Все вещи смотрели на эту женщину так же покорно и робко, как я.
Серый
сумрак густел, по коридорам гостиницы, вдали, раздавались шаги и смолкали, в
комнате же была ненарушимая тишь, среди которой слышалось глубокое сонное дыхание Глафиры. Она спала неспокойно, — нет, спокойный сон тоже давно ее оставил, но дремота ее была тяжелая и крепкая, соответствующая большой потребности отдыха и большому желанию хоть на время уйти от себя и позабыться.
Сосредоточенно обращённый в прошлое взгляд старика медленно бродит в
сумраке большой
комнаты, почти не видя расплывшихся очертаний давно знакомых вещей, — их немного, все они грузные и стоят, точно вросли в пол. Простор
комнаты пустынен, и
сумрак её холоден.
Кожемякин задремал, и тотчас им овладели кошмарные видения: в
комнату вошла Палага, оборванная и полуголая, с растрёпанными волосами, она на цыпочках подкралась к нему, погрозила пальцем и, многообещающе сказав: «подожди до света, верно говорю — до света!» перешагнула через него и уплыла в окно; потом его перебросило в поле, он лежал там грудью на земле, что-то острое кололо грудь, а по холмам, в
сумраке, к нему прыгала, хромая на левую переднюю ногу, чёрная лошадь, прыгала, всё приближаясь, он же, слыша её болезненное и злое ржание, дёргался, хотел встать, бежать и — не мог, прикреплённый к земле острым колом, пронизавшим тело его насквозь.
«Спят, видно», — подумал он, взглянув на дверь в спальную и осматривая уютную и нарядную в
сумраке вечера
комнату, со множеством цветов на окнах, с пёстрыми картинами в простенках и горкой, полной хрусталя и серебра, в углу.
А в окна моей
комнаты гляделся молодой месяц матовыми белыми полосами, которые прихотливо выхватывали из ночного
сумрака то угол чемодана с медной застежкой, то какую-то гравюру на стене с неизвестной нагой красавицей, то остатки ужина на столе, то взлохмаченную голову Осипа Иваныча, который и во сне несколько раз принимался ругаться с бурлаками.
— раздавалось за стеной. Потом околоточный густо захохотал, а певица выбежала в кухню, тоже звонко смеясь. Но в кухне она сразу замолчала. Илья чувствовал присутствие хозяйки где-то близко к нему, но не хотел обернуться посмотреть на неё, хотя знал, что дверь в его
комнату отворена. Он прислушивался к своим думам и стоял неподвижно, ощущая, как одиночество охватывает его. Деревья за окном всё покачивались, а Лунёву казалось, что он оторвался от земли и плывёт куда-то в холодном
сумраке…
Иногда при чаепитии присутствовал Перфишка. Обыкновенно он помещался в тёмном углу
комнаты на подмостках около коренастой, осевшей в землю печи или влезал на печь, свешивал оттуда голову, и в
сумраке блестели его белые, мелкие зубы. Дочь подавала ему большую кружку чаю, сахар и хлеб; он, посмеиваясь, говорил...
Он сдернул одеяло. Как в горячем сне, был в глазах розовый, душистый
сумрак, и белые девические плечи, и колеблющийся батист рубашки, гладкий на выпуклостях. Кружило голову от сладкого ощущения власти и нарушаемой запретности, и от выпитого вина, и от женской наготы. Мать закутала Асю одеялом. Из соседней
комнаты вышла, наскоро одетая, Майя. Обе девушки сидели на кушетке, испуганные и прекрасные. Солдаты скидывали с их постелей белые простыни и тюфяки, полные тепла молодых тел, шарили в комодах и шкапах.
Солдаты, не отвечая, стояли посреди
комнаты и с жадным любопытством оглядывали бледные шелка кушеток, снимки с Беклина на стенах, кружева больших подушек вокруг черноволосой девичьей головки. Вдыхали розовый
сумрак, пропитанный нежным ароматом.
Нежные звуки тонких струн печально дрожали в тесной
комнате, полной мягкого и душистого
сумрака.
Широко раскрыв глаза, удерживая дыхание, мальчик смотрел в ночной
сумрак, наполнявший
комнату, видел, как тихо он трепещет от огонька лампады пред образом…
На улице еще было светло, и на ветвях лип пред окнами лежал отблеск заката, но
комната уже наполнилась
сумраком. Огромный маятник каждую секунду выглядывал из-за стекла футляра часов и, тускло блеснув, с глухим, усталым звуком прятался то вправо, то влево. Люба встала и зажгла лампу, висевшую над столом. Лицо девушки было бледно и сурово.
«Что она теперь делает?» — думал Фома, представляя себе женщину одинокую, в углу тесной
комнаты, среди красноватого
сумрака…
И вдруг, заглушая все звуки, раздавался нечеловеческий вой, сотрясавший душу, или продолжительный стон тихо плыл по
комнатам дома и умирал в углах, уже полных вечернего
сумрака… Игнат бpocал угрюмые взгляды на иконы, тяжело вздыхал и думал...
Вот и
комната княжны… Здесь, конечно, расстанется с нею Волынской, унеся с собою сладкую добычу любви? Спальня девушки — святилище для постороннего мужчины; преступник уже тот, кто входил в нее с мыслью обольщения. Время рассуждать об этом безумцу!.. Волынской забыл все святое… он входит за Мариорицей. Одинокая свеча нагорела; никого нет!..
Сумрак и тишина келий!.. Бедная девушка дрожит, сама не зная отчего; она, как робкое дитя, упрашивает, умоляет его выйти.
Он пошёл быстро, обдумывая на ходу, что надо сказать сыну, придумал что-то очень строгое и достаточно ласковое, но, тихо отворив дверь в
комнату Ильи, всё забыл. Сын стоял на коленях, на стуле, упираясь локтями о подоконник, он смотрел в багрово-дымное небо;
сумрак наполнял маленькую
комнату бурой пылью; на стене, в большой клетке, возился дрозд: собираясь спать, чистил свой жёлтый нос.
Тёплый
сумрак наполнял
комнату, в нём колебались жёлтенькие, живые цветы восковых свечей.
В груди у него поднималась и опускалась волна страха, под ногами зыбко качался пол, стены
комнаты, наполненной зелёным
сумраком, плавно кружились.
В таком положении сидел он четверть часа, и вдруг ему послышался шорох, подобный легким шагам, шуму платья, или движению листа бумаги… хотя он не верил привидениям… но вздрогнул, быстро поднял голову — и увидел перед собою в
сумраке что<-то> белое и, казалось, воздушное… с минуту он не знал на что подумать, так далеко были его мысли… если не от мира, то по крайней мере от этой
комнаты…
Когда я, впервые, пришел в лавку, Деренков, занятый с покупателями, кивнул мне на дверь в
комнату, я вошел туда и вижу: в
сумраке, в углу, стоит на коленях, умиленно молясь, маленький старичок, похожий на портрет Серафима Саровского. Что-то неладное, противоречивое почувствовал я, глядя на старичка.
Вечер, около пяти часов. В окна смотрит осенний
сумрак. В большой
комнате — почти темно. Татьяна, полулежа на кушетке, читает книгу, Поля у стола — шьет.
Майская чудная ночь смотрела в окно своим мягким душистым
сумраком и тысячью тысяч своих звезд отражалась в расстилавшейся перед нашими глазами, точно застывшей поверхности небольшого заводского пруда; где-то далеко-далеко лаяла собака, обрывками доносилась далекая песня, слышался глухой гул со стороны заводской фабрики, точно там шевелилось какое-то скованное по рукам и ногам чудовище, — все эти неясные отрывистые звуки чутко отзывались в дремлющем воздухе и ползли в нашу
комнату вместе с холодной струей ночного воздуха, веявшего на нас со стороны пруда.
Ипполит Сергеевич остановился на границе этого светлого круга, испытывая неприятное чувство смутной тревоги, глядя на окна
комнаты. Их было два; за ними и
сумраке вечера рисовались тёмные силуэты деревьев. Он подошёл и растворил окна. Тогда
комната наполнилась запахом цветущей липы и вместе с ним влетел весёлый взрыв здорового грудного смеха.
Меланхолически постучав ручкой пера по столу, он уменьшил огонь лампы и, когда
комната погрузилась в
сумрак, стал смотреть в окна.
В
комнате пахнет гниющим пером постели, помадой, пивом и женщиной. Ставни окна закрыты, в жарком
сумраке бестолково маются, гудят большие черные мухи. В углу, перед образом Казанской божьей матери, потрескивая, теплится лампада синего стекла, точно мигает глаз, искаженный тихим ужасом. В духоте томятся два тела, потные, горячие. И медленно, тихо звучат пустые слова — последние искры догоревшего костра.
Приподнялась, села на постели и закачалась, обняв колена руками, думая о чем-то. Юноша печально осматривал
комнату — всё в ней было знакомо и всё не нравилось ему: стены, оклеенные розовыми обоями, белый глянцевый потолок, с трещинами по бумаге, стол с зеркалом, умывальник, старый пузатый комод, самодовольно выпятившийся против кровати, и ошарпанная, закоптевшая печь в углу.
Сумрак этой
комнаты всегда — днем и ночью — был одинаково душен.
— Бедный я малый! Бедный я малый! — вслух пожалел он себя и повернул глаза к окну, жадно ища света. Но его нет, и желтый
сумрак настойчиво ползет в окна, разливается по
комнате и так ясно ощутим, как будто его можно осязать пальцами. И снова перед глазами развернулся в высоте потолок.